|
| ||||||||||||||||
|
Владимир ДОВГЕШКО
КРУШЕНИЕ НАДЕЖД. ЕРЕМЕЙ. В жизни каждого человека, если его положение в обществе не отягощено пороками, есть что-то, определяющее способность влиять на созидание, благо, обеспечение радости и счастливой жизни окружающим. И не обязательно для этого быть царем, главой государства, правителем… Именно в этой категории чаще встречаются люди деятельные, масштабные, но весьма недалекие по своим способностям создавать, а в силу болезненного рвения к эпохальному творчеству, сокрушающим сотворенное. Для той категории, которая не проявляет шизофренического рвения к власти, удовлетворение приносит любое благое дело, и они с радостью преодолевают все преграды и трудности, чтобы преумножать добро. Их жизнь трудна, иногда отягощена нападками тех, кто видит в них соперников, кто и мысли не допускает, что творить можно бескорыстно. Особое место в жизни всех и каждого занимает философская категория единства и борьбы противоположностей. В документальной повести Владимира Довгешко, в основу которой легли действительные факты и героического, и трагического прошлого, категорически опровергается возможность единства антиподов, стоявших по разные стороны борьбы. Таким мне видится лейтмотив "КРУШЕНИЯ НАДЕЖД". Виктор БАТЬКИВ, Глава III. Е Р Е М Е Й -Тебе, Шурка, уже четвертина от роду, а ты все в детстве, ежели по наивности твоей судить.- Совсем еще не старый, но не в меру ворчливый ездовой хозвзвода, которому по поводу совершенной непригодности к военной службе из-за, как говаривал старшина батареи: неумения отличить пулю от снаряда, но умеющего два часа рассказывать о бытии мухи "как живого существа от ихнего мироздания", ворчал и на этот раз. - Я за твоей наивностью откровением пошел, наболтал тебе, но не пужаюсь, потому как… хто зна… - Еремей замолчал. Задумчиво, с деревенской уважительностью к подаренному Шурой табаку, скрутил "козью ножку", собрал просыпавшиеся крохи в табакерку из черешни - тоже от нее, но долго не прикуривал. Вздохнув тяжким грудным вздохом с хрипотой беспомощности и горя, смахнул незаметно появившуюся в уголке глаза слезу и стал выбивать кресалом искру из древнего кремня на трут. Выбивал со злостью, через раз промахивался, но трут все же пошел дымом и затлел. - У тебя, конечно, на это дело поводу больше, но ты не пошла. А почему, кумекаю и спрашиваю, и сам ответ даю: раз ты за большевиком пошла, то и вера у тебя ихняя, у энтих большевичек все за веру в коммуну. Франька вон Бруславская, что у зенитки на мосту, она ведь дочка председательская, такая как ты - идейная. Она еще на Южном Буге, как дивизион мост от мессеров охранял, прибилась к нам. Матяня ее и она с сестрой колхозное стадо перегоняли, чтобы немцам не досталось. От самой границы гнали. - Еремей затянулся, откашлялся дымом и уперся взглядом в мост, где батарея "играла": К бою!. Летел немец. - Вон твой Виталька бежит. Прогнали мальчонку бабы зенитныя. Известное дело: бабы должны детей оберегать... Шура бросила нож, которым вскрывала принесенную проходившей разведкой немецкую тушенку - "бекон" - целых три банки в обмен на спирт для промывки оптики прицелов, и помчалась навстречу сыну. Шлепнув для порядка пару раз Витальку, Шура принялась за приготовление овсянки с запахом мяса для расчетов, вступивших в неравный бой с самолетами врага. "Зря я ему открылась, и зачем было говорить о своем горе, в котором нет разрешения и нет никакой возможности вернуть прошлое. Душу, разве что, излила. А он, этот Еремей, еще та сволочь: к немцам хотел перейти, но не решился… Овсянка эта еще, подмоченная, прелью пошла… А почему он не перешел все-таки?" - размышляла Шура, перемешивая кашу большим как весло черпаком. Сначала залпом, а затем в разнобой ударили зенитные орудия. Подбежал Еремей и спрятался под котел полевой кухни. От осколков зенитных снарядов, хотя и было до батареи "с цельную версту" через перелесок. Шура загнала туда, под пышущий жаром котел, и Виталика. Самолеты шли волной, по два или три. Сбросив бомбы и постреляв по расчетам зенитчиков из пулеметов и пушек, они уходили назад, а через десяток минут приходили новые. В перерывах Шура выпытывала у Еремея его тайны. - Дядя Еремей! А чего ты все же не ушел к ним? Так бы не пришлось трусливо под котел прятаться. Был бы уже бауэром с земельным наделом и молотаркой, которые у тебя большевики отобрали в сороковом году. Или кишка тонка? - Шуру обуревала злость на откровения Еремея, за его опошление святого для дочери рыбака и члена РСДРП с 1905 года - Семена Кокошкина - известного керченского рыбодобытчика, смело ходившего к восставшим потемкинцам на своих баркасах. Воспитанный сам жесткой рукой, он и свою любимую дочь - Шурку воспитывал в строгости, на библейских заветах и идеях, ставшими его убеждениями еще из статей ленинской "Искры", которую переправлял рыбацкой шхуной из портов Болгарии и Румынии. - Я по причине неверия политруку не побег, а четыре роты нашей мобилизации безоружными строем пошли на рассвете к немцам. С белым флагом… Потом с флангов поперли еще… - Еремей замолчал. - Что, вспоминаешь, завидуешь? Они там - у немчуры жрут теперь, - Шура поправила на голове каску, - бекон с хлебом и маслом, а ты овсянку тухлую с трибунальной за спирт тушенкой. - Бутер и Брот - называется. До того как Советы на Буковину пришли в сороковом, многие из нас на немецком разговоры говорили: мы же под австрияком долго были. Культурный и правильный народ. Потому ведь как - немцы они! А теперя все немцами станем. Они орднунгу всех научат. Чудно… Ты и Виталька - немцы. - Сам ты немец, только что - неправильный, наподобие фашистов. Лучше бы ты к ним ушел. А с политруком у тебя что? - Шура отпрянула от котла: прямо в кашу попал здоровенный осколок. Стреляли еще. - Политрук - он как все большаки… Не замахуйся своим веслом, кашу мешай, и слушай дело. - Разговаривать с Еремеем было сложно. Он то и дело прикуривал гаснущую самокрутку, наслаждался дымом, от которого голова у него шла немного кругом, обдумывал каждое слово, как бы окунаясь полностью в недалекое прошлое. - Ночью они собрались на собрание по случаю как должна вроде бы быть утром контратака для обману немцев. Там и постреляли всех, кто не послушным для них был. Потом перед утром побудку сделали, дозоры отозвали, чтоб стрелянина не пошла, построили всех и этот наш черновицкий политрук из учителей каличанских, что одной с нами мобилизации, выступил: командиры наши нас предали, сдали немцам, но вот этим провокационным немецким листовкам вы не верьте! Вас потом всех чекисты расстреляют - присягу вы давали, а я в неразберихе не успел ее дать, поэтому я птица вольная и хочу жить как человек в цивильнизованом государстве. Повернулся и пошел к немцам, размахивая белой тряпкой. Мы на высотке стояли и видели как немцы из окопа вышли, встретили его и налили стакан, потом обняли, оторвали петлицы и он пошел дальше в немецкий тыл. Что тогда началось… Покидали мы винтовки, пообрывали петлицы, батальонный дал команду строиться и все пошагали к немцам… А там и с флангов побегли толпами, политруки и командиры некоторые стреляли, но смяли их и затоптали… Старшина меня послал за кухней и велел догонять. Я когда с обозной стоянки поднялся на пригорок, немцы на аккордейоне играли. А наши шли строем прямо к ним. Я не пошел, а повернул в наш тыл и погнал полевую кухню-пароконку подальше от греха. Я почему Еремей? Из староверов я, но безотцовское детство веру мне не привило. Я и сбег пацаном из дому в Черноуцы. Имя только и осталось. А немцы староверов - как цыган не любят. Наслышан, как они их убивают. Того и не убег… Курить вот начал, а это не по нашей вере. Еремей, оставаясь под походной кухней, высекал искру на трут. Прикурив, продолжил: - Я тебя, Шурка, обидеть не хочу, но вся эта суета: "За Родину, За Сталина!" - пустое. Всех партийцев задумано перебить: "Коммунисты - вперед!", а это под пули их… Останутся хитрые и оборотистые. Они, пока вас на фронте убивать будут, морды наедят и карманы набьют чужим добром. Я в Доме офицеров подрабатывал - дрова на котел возил им, был там у них электриком один, он тоже к Советам приписался. Потом, правда, он исчез к весне, когда его за шпионство арестовать должны были. Сдали его такие же, как он. Я на сборный пункт пошел прямо с работы, а там и узнал, что он с председателем сельсовета села Кибаки Петрухой Исаком собрал невесть откуда цельную банду и начал нападать на красноармейцев и военкомовских, да стал евреев громить за неделю до прихода немцев. Начал он с села Милеево. За день они 120 человек убили. Сам Войновский, как рассказывали приехавшие в город за подмогой, расстрелял больше всех, а потом еще со своей ухажеркой Любкой Киндзирской добивали, кто живым был. Под Кицманью, рассказывали догнавшие нас, они расстреляли тысячи евреев. Евреи требовали дождаться немцев и передать их под суд, а пьяные куреняки орали: Дойчланд юбер аллес! И Ще не вмерла Украина! - и косили всех пулями. Пацаны и девки, особо Любка, добивали из пистолей еще живых, потом зубы вырывали желтые, кольца снимали, сапоги и ботинки стягивали, карманы чистили… А начинали-то с чего, когда в ОУН записывали? Для чтоб евреев бить? Вот-вот, не с того, а как немцы придут, начнем свою Державу строить… Нет, Шурка, победы не будет, народ хочет свободы как у немцев, и жить красиво! Шуру испугал цинизм старого извозчика из Клокучки, прибившегося к зенитному дивизиону задолго до нее - еще на правобережье. Она, бросившая все ради спасения любимой Родины, не жалеющая себя и сына, не могла понять: как среди уже советских людей могут быть откровенные предатели. Ее потряс рассказ Еремея, хотя слухи ходили о том, что в первые дни войны сдавались в плен целые полки. Да, прав был Еремей: у нее больше причин для добровольного отмщения предавшей ее и ее мужа-"врага народа" партии и Родине. А Ерема - подлец все равно! Беспорядочная стрельба зениток закончилась, мост остался стоять на месте, и по нему на восток опять потекли уже редкие остатки колонн отступавших войск. - Виталик, принесем-ка мы воды из речки. - Шура взяла ведра посмотрела на небо, закрытое низкими облаками, нудного гудения самолетов не было слышно. - Идите, а я тут пока вздремну. - Еремей полез под полевую кухню Пользуясь наступившим затишьем, Шура с сыном помылась в холоднющей сентябрьской воде речки Псел и одевались, когда неизвестно откуда взявшиеся завыли пикирующие бомбардировщики. Первая же бомба попала в полевую кухню, прямо в котел. Затявкали зенитки и зашлись дробью счетверенные пулеметы, а на месте кухни была только воронка. Метрах в тридцати Виталик нашел черешневую табакерку - все, что осталось от Еремея. Стреноженные было кони, галопом мчались уже вдалеке в сторону леса, порвав ременные путы. * * * Яков Баренбойм уже знал, как и все, кого колонной привели в тридцатиметровому оврагу на пустыре, что их сначала разденут, а потом убьют. Смерть уже не страшила. Скорее бы все это кончилось, но почему-то в голову назойливо лезла беспокоящая забота о детях: на мощеной мостовой и пожухлой траве серебрился иней ночных приморозков, а дети меленькие, не окрепшие, могут простудиться. А еще он проклинал тот день, когда послушался Сруля Лейдермана - своего напарника по меховой мастерской на Панской и уехал в этот дурацкий Киев, где, как говорил этот негодяй Лейдерман: полная цивилизация и евреям беспокоиться нечего. Сруль ушел на "сборный пункт" уже как месяц, он звал Яшу и убеждал: зачем тебе этот Киев - едем в Палестину! Теперь "палестина" ожидала и Якова. Шли к оврагу все молча, раздавался только детский плач, но матери зажимали детям рты, чтобы не провоцировать конвоиров в немецкой форме на удары прикладами и травлю собакой. Где-то в первых рядах упала женщина и не смогла встать, два дюжих "немца", матюкаясь на чистом буковинском суржике, оттащили ее в подворотню, а когда Яшины ряды поравнялись с ней, то увидели, как один из конвоиров давил прикладом горло бьющейся в агонии старухе… Справа на пригорке сидели настоящие немцы, жгли костер и грелись от языков его пламени. С ехидными улыбками, переговариваясь, они разглядывали проходивших мерзких для них евреев. Часть фашистов чуть дальше стояла двумя рядами, образуя коридор, оттесняя конвоиров от колоны: в самом начале массовой экзекуции фашисты заметили, что представители местной полиции мародерствуют и присваивают ценности и вещи жертв. Тогда "мародеров" расстреляли на месте, но доверять больше сбор одежды и ценностей полицаям не стали. Им была отведена роль палачей. Из полторы тысячи, принимавших участие в акции уничтожения, почти тысяча была из предателей, в основном - вояк Буковинского куреня, а несколько сот немцев, в составе команды спецакции непосредственное участие в казни не принимали. Смилостившись, фашисты на этот раз разрешили оставить нижнее белье и носки. Детей не раздевали. На "карантин" уже полуголыми повели опять шуцманы. Яков обомлел, когда узнал в одном из них земляка-буковинца - Еремея, развозчика дров и угля. Еремей не изменился, похудел только, да глаза стали блеклыми и бегающими. Перемещаясь к краю колонны, Яша хотел встретиться взглядом с Еремеем, в надежде на снисхождение старого приятеля, с которым они часто рассуждали о жизни в этом и ином мире. Еремей тоже давно заприметил Якова, но уйти с установленного в конвое места не мог, а теперь дрожал от страха, увидев приближение меховщика. Сопение Якова, пытающегося обратить на себя внимание Еремея, было прервано беззвучным шевелением губ конвоира: "Беги" - взгляд, которого был направлен в лесистый склон оврага... Яша не знал, кто убил его, он успел только почувствовать два удара в спину и боль. Еремей грозно глянул на охнувшую уже не колонну, а скорее толпу евреев, повел стволом немецкой десятизарядной винтовки над их головами, и продолжал идти, выполняя миссию представителя "нового порядка" - орднунга. Мысли же его были о грехе: "Большой грех взял на душу. Большой. Лучше бы меня там под полевой кухней убило. Дал Бог жизнь мне, что по нужде отправил в посадку, а я жизни других лишаю… Грех"… * * * С большим трудом после последнего авианалета на разбитую батарею добрался Еремей до Киева и сразу же был арестован полицейским патрулем. Все трое патрульных были из Буковинского куреня. Двоих из них Еремей узнал. Были они из Билой, где Еремей закупал дрова для заказчиков. Заговорили. Вспомнили общих знакомых. В подворотне, куда они укрылись от ветра, Еремей показал вытащенную из сидора бутылку самогона, выменянного в селе на часы, снятые с руки убитого немца. Нашлась и еда. Тут же и выпили. От согревающего напитка потянуло на разговоры. Из них-то Еремей и узнал, как собирались в сотни бандеровцы и мельниковцы: с началом войны было приказано идти на мобилизацию, получать оружие и уходить в горы, а когда немецкая освободительная армия придет, собираться в Снятин. Болтливые от "сугреву" вояки рассказали все: в Снятине сформировались пять сотен, которыми командовали назначенные Войновским Василий Ширей, Михаил Данчул, Николай Чунка, Михаил Токарюк, Олекса Домчук. А когда шли на Киев, то еще несколько сотен собрали из своих сторонников. Хотя в каждом городе и селе оставляли своих вояк для работы в полиции и местной администрации, численность карателей не уменьшалась. "Мы очищать Украину с жидов начали. Они за эти Советы горой стали, знали, гадюки, что без большевиков им хана". Наперебой, заплетающимися языками рассказывали полицаи о своих доблестных делах во славу новой Державы. "У нас все как нужно, даже хор свой есть. Не для смеха тебе говорим: партайгеноссом у нас и всей этой пропагандой руководит в нашем курене, ни в жисть не догадаешься кто, - сам руководитель хора Черновицкой областной филармонии Олесь Микитюк", - допивая стакан из второй Еремеевой бутылки рассказывал старший патруля. - "Ты давай к нам, самогон будешь добывать". Все захохотали и стали уговаривать Еремея вступить в ряды созидателей "Самостійної Соборної Української Держави". Так была определена дальнейшая судьба черновицкого возницы, "приехавшего в Киев вступить в курень". И, как бы между прочим, уничтожившего в Бабином яру с бандитами атамана Петра Войновского более ста пятидесяти тысяч евреев, украинцев, русских, а позже - мирных жителей Хатыни, других сел Белоруссии, Польши, Югославии… О Грехе Еремей уже не вспоминал. Да и имя свое стал забывать, так как назвался в полиции Манолием Еремица. А от Еремея осталась только черешневая табакерка и крестик. На краю воронки у реки Псел. С Шуркиной надписью: красноармеец Еремей - 9 мая 1895 г.р. * * * На второй день после пятидесятилетия, Еремея ранило осколком под Прагой. В кругу однополчан он отмечал двойной праздник - Победу и юбилей. Мобилизованный в сорок четвертом, он прошел боевой путь в новом качестве до логова бывших хозяев. После ранения орденоносец и старший сержант Манолий Еремица был эвакуирован в госпиталь в Проскуров. После демобилизации долгое время работал в городском водоканале, выступал перед школьниками, был награжден грамотами и медалью "За трудовое отличие". О Бабином Яре он не вспоминал, как старался не помнить и начальника полиции города Киева Войновского. О Войновском вспомнили к пятидесятилетию Победы буковинские "патриоты новой Украины" во главе с губернатором, торжественно открыв памятник Буковинскому куреню и его куренному - Войновскому - бывшему гауптману абвера Гартману и электрику из Черновицкого Дома офицеров, главному жандарму города КИЕВА во время оккупации. Гражданин США Войновский приезжал тогда из Штатов на это открытие. Он мертв сейчас и не знает, что уже к шестидесятилетию Победы новый президент Ющенко пообещал приравнять воякив ОУН-УПА и "орлов" Войновского к воинам-освободителям Красной Армии. И Торжественный Парад по этому случаю отменил. СПРАВКА: Капитан Абвера Гартман - резидент фашистской разведки на Буковине, работал электриком в Доме офицеров Красной Армии в 1940-1941 годах. Активность и эффективность деятельности Абвера на освобожденной и присоединенной к Украине Северной Буковине беспокоила советскую разведку. Для выявления резидента и определения масштабов выполнения задачи Абвера по созданию на освобожденных территориях "Дружин украинских националистов" и "Походных групп ОУН" было решено внедрить в фашистское подполье своего разведчика. Выполнить эту задачу было поручено тогда еще не легендарному Николаю Кузнецову, который и резидента "вычислил", и дал исчерпывающую информацию о подготовке украинских националистов к диверсионной деятельности перед началом и в начальный период после нападения на СССР фашистской Германии. Кстати сказать, Буковинский курень и походная группа в его составе начала зверства над евреями и другими советскими гражданами еще до вступления в Черновцы фашистской армии. Следует не путать Буковинский курень Войновского-Гартмана с Буковинским куренем, сформированным Румынией из мобилизованных в заключительном периоде войны жителей Буковины. Этот курень не принимал участия в массовых зверствах и геноциде, а будучи передислоцированным во Францию, перешел там на сторону антифашистов. Дополнительно по теме: http://www.og.com.ua/st223.php
|
