|
| ||||||||||||||||
|
Владимир ДОВГЕШКО
КРУШЕНИЕ НАДЕЖД. НИКОЛАЙ
Для той категории, которая не проявляет шизофренического рвения к власти, удовлетворение приносит любое благое дело, и они с радостью преодолевают все преграды и трудности, чтобы преумножать добро. Их жизнь трудна, иногда отягощена нападками тех, кто видит в них соперников, кто и мысли не допускает, что творить можно бескорыстно. Особое место в жизни всех и каждого занимает философская категория единства и борьбы противоположностей. В повести Владимира Довгешко категорически опровергается возможность единства антиподов, стоявших по разные стороны борьбы. Таким мне видится лейтмотив "КРУШЕНИЯ НАДЕЖД". Виктор БАТЬКИВ, Глава IV. НИКОЛАЙ Коля Кроцюк стал командиром огневого взвода "давеча", если использовать его лексикон, а "нонче" чуть было не "окочурился". В последнем налете батарея была почти подавлена. Николай поставил пулеметчиц на подноску и досылку снарядов, и теперь вдвоем с Ефросиньей из двух уцелевших орудий посылали снаряд за снарядом в лоб пикирующим фашистским стервятникам. В отражении налета сбили четыре самолета и еще столько с дымом ушли на Запад. Последний разрыв бомбы пришелся на бруствер Колиного орудия. В наступившей тишине, нарушаемой только удаляющимся гулом моторов самолетов, да истеричным криком Франи: из засыпанного орудийного укрытия торчал только искореженный ствол зенитки, а весь бруствер накрыл орудийный расчет. Откопали. Живым - только Колю, контуженным и облепленным землей с маслом дульного тормоза, чьей-то кровью, и оглохшим. Его спас лафет. Девчонок не спасло ничто. Николай призывался в тридцать шестом. Из полковой школы выпустился командиром орудия, освоившего в совершенстве обязанности всех номеров расчета. Его стадвадцатидвухмиллиметровая гаубица была предметом гордости всего полка: участвуя во всех показательных и инспекторских стрельбах, орудие Николая получало только пятерки. А на завершение стрельб для проверяющих демонстрировали Колино мастерство. Стрелял он без предварительной подготовки данных, только единожды всмотревшись в карту с обозначенной посредниками целью и своей позицией. На пристрелку тратил только один снаряд. А после доклада наблюдателя с НП о координатах взрыва, для поражения цели вводил поправки с учетом коэффициента удаления и шага угломера интуитивно и никогда не ошибался. Цель он поражал вторым снарядом. Полковник Шевченко из Московского артучилища имени Льва Красина, член инспекторской группы, предложил Николаю пройти ускоренную подготовку офицеров и перейти к нему на цикл огневой подготовки в МАУ. Отказался: "туточа" я в почете и обучаю защитников Отечества своему мастерству, а там и пострелять не дадут". Стыдно было признаться, что за спиной только четыре класса сельской школы, где учителем был постриженный поп-пьяница. Зенитчиком Николай стал в первый день войны. Менее чем за неделю до ее начала все орудия артполка погрузили на платформы и отправили в арсенал на модернизацию: якобы обрезиненные колеса не подходили для мехтяги, а предназначены они только на конскую. Грузились у небольшой станции Дунаевцы. Полковой ветеринар Ефим Мельник осматривал коней, притащивших орудия, их кормили, и отправляли сразу в часть, оставляли только пароконные телеги для солдат. На второй день погрузки, к эшелону, стоявшему далеко от людских глаз, прибыла делегация конармейцев. Впереди на неоседланной колхозной кобыле с лишайными боками и потертостями от хомута, приближался еще крепкий мужик в кубанке, орденом Красного Знамени на банте из муаровой ленты, со шпорами на видавших виды опорках. Он-то и отогнал часового, который пытался не допустить делегацию к месту погрузки. На безразличный взмах руки вооруженца, воспринятый часовым как "добро", конники спешились, перестроились, переругавшись при этом о месте в строю: по ранжиру или общественному положению, орденоносец скомандовал, и когда-то лихая гвардия, не убитая в Гражданскую, но окончательно изнеможенная тяжким колхозным трудом в светлое время суток и самогоном в вечернее, стала приближаться к сбежавшимся в середину состава солдатам. - Конармейцы! Стой! - Орденоносец оглядел стоявших поодаль солдат и начальников, которые вдруг без команды стали строем, определяя лицо для доклада. - Конармейцы, смирно! - Чеканя шаг одной ногой, припадая на другую, но это не портило его строевую незабытую выучку, орденоносец двигался в направлении единственного с портупеями в военной форме. - Товарищ… - он замешкался, но только на мгновение, и, найдя выход, продолжил: - Красный командир! Бывшие конармейцы и участники Хотинского восстания, а также котовцы и буденовцы в числе четырех человек для встречи с убывающими на разгром фашизма прибыли! Командир взвода разведки Первой дивизии Первой конной Армии Василий Назарчук. - Он отступил шаг в сторону повернулся налево и не отнимая руки от кубанки ожидал команду "вольно". Затянувшееся замешательство со стороны красноармейцев было неправильно понято Назарчуком и он почти рявкнул: - Ура! - Трое мужиков, один из которых был в разнокалиберных лаптях и с явными признаками "для храбрости", разноголосо заголосили переливающееся ура постепенно снижая голос в ожидании команды закончить это приветствие. Так разноголосо они и замолкли. Зампотех все еще держал руку у фуражки с черным околышем, солдаты стояли по стойке смирно, Назарчук зыркал глазами ничего не понимая. - Арестовать! - в проявившемся вдруг бешенстве заорал принимавший "парад" капитан Галкин. - В машину их ко мне, лошадей в обоз! За меня остается старшина Кроцюк. - С дрожащей нижней губой, неуверенным шагом он направился к стоявшей в перелеске. полуторке. Через два часа Николай прибыл доложить об окончании крепления орудий на платформах. Тут и увидел он странную для себя форму допроса арестованных: на простеленном солдатском одеяле лежала фляжка, хлеб, овощи, стояли кружки, наполненные не водой, а вокруг этого "стола" сидели деды и полковой комиссар. Зампотех отгонял березовой веткой мух от конармейцев. - Присаживайся, старшина. - Сидевший на пеньке рядом с "бывшими красноармейцами" комиссар держал в протянутой руке почти пустую пачку папирос из которой орденоносец Василий Назарчук выдавал каждому по папироске. - Послушал я наших героев и понял, что многое мы упустили в политической подготовке, не используя героические рассказы наших земляков. А ты, как секретарь партячейки, мог бы и проявить инициативу в этом важном деле, да и удержать зампотеха от той потехи, что он устроил с арестом героев Гражданской войны. - Комиссар налил уже солидно захмелевшим мужикам в кружки и произнес здравицу: - За Героев, за мужественных солдат революции, сумевших перебороть мировой капитализм раз и навсегда! Когда окончательно захмелевшие солдаты революции наперебой, с жестикуляциями, а, в конце концов, и бессвязно завершали свои воспоминания, комиссар полка встал и позвал за собой в лес Николая. - Они приняли нашу погрузку за начало разгрома фашизма в Европе. Долго шли молча. Николай все подбирал слова для вопроса: а, быть может, действительно технику выдвигают к самой границе, чтобы начать их громить? Не решался. Полковой комиссар сам предложил почти три года назад Николаю вступить в партию, сам и рекомендацию дал, а теперь на последнем партийном собрании его еще избрали в полковое партийное бюро. - Товарищ комиссар…я-аа… не знаю, как начать, но разве мы не будем громить фашистов, не для этого технику переправляют?.. - Сядем вон на поваленное дерево. Сегодня, Коля, какое число? Правильно - восемнадцатое. - Долго комиссар разглядывал вершины деревьев, выслушивал лесные звуки, наблюдал за снующими с ношей муравьями, выкурил две дешевых папироски "НОРД". - Восемнадцатое, Николаша!.. А двадцать второго - война! - Это мы туда? - засветился Николай от чувства гордости за такое решение - освободить Мир от фашизма. - Нет, мы назад. Арсенал в Житомире. - Так, что - без нас? Комиссар долго смотрел прямо в глаза еще не потускневшие от житейских невзгод, печали и слез, глаза Николая, которому он доверял по-отцовски и так же любил, будучи обделенным судьбой на детей: некогда было, а теперь и нельзя. - Предают страну, Коля. Все это очень сложно, и тебе знать... не положено, но мне душу излить бы… - Закурил свой "гвоздик", опустил голову и долго рассматривал головки новых хромовых сапог, сшитых на днях полковым сапожником, на которого он хотел наложить арест за вложенную бересту "для скрипу". - Ты помнишь Киевские маневры, на которых ты получил карманные часы за отменную стрельбу? Это ты помнишь, а того, что было в верхах - знать и видеть не мог. Я же видел. Отец взял меня с собой на НП руководителей маневров. Тогда, после разбора маневров мы с отцом долго разговаривали о сложившейся ситуации в мире. Я еще сказал отцу, что нам-то бояться нечего, наша армия непобедима. И отец мне как ушат воды на голову выдал такое... Это теперь я вспоминаю и анализирую, а после последней директивы о передислокации в лагеря и на модернизацию вооружения, я не сомневаюсь в справедливости его слов. Я помню, как нынешний Генштаба проявил себя на маневрах во всем полководческом блеске, хотя результаты его решений были сомнительны. Жуков юлой вертелся, прыть проявлял, подставил многих талантливых военспецов. После маневров, воспрянув от похвал, он рапортами о вредителях-военачальниках закидал Наркома, ЦК и даже товарища Сталина. Многие его доносы прошли через отца. Так, по чужим костям он и достиг желаемой на тот час вершины власти. Искренне ли он добивался этих вершин в предчувствии грозящей опасности, или в желании повелевать и властвовать... Впрочем, в такой ситуации действительно нужен тиран для достижения победы. Мягкотелостью тут не возьмешь. Но, с другой стороны - костей ведь можно столько наломать...- На скулах полкового комиссара задвигались желваки, он скрипнул зубами, опять закурил. - Вчера приехал из Москвы Степан - бывший адъютант друга моего отца, с которым они воевали в Испании, и передал кое-что на словах и письмо. Он же его и сжег после прочтения мной. Оказывается, Коленька, еще неделю тому - 12 июня состоялось заседание Политбюро и оно потребовало от Наркомата обороны привести войска в полную боевую готовность, пополнить боекомплекты, выдвинуть в укрепрайоны, начать передислокацию нескольких армий из Сибири и Дальнего Востока, вывести флоты из баз и привести в готовность номер один. А мы получаем все новые странные циркуляры. Когда я убывал на сегодняшний вот этот "конфликт", командир показал мне телетайп: немедленно передислоцировать части в районы летнего расквартирования. Ты понимаешь, что это такое? Мы оставим на "зимних" боекомплект, спецвооружение, технику, НЗ законсервированной автотехники, гусеничные тягачи… До границы двадцать пять километров... Предательство! - Комиссар растер сапогом недокурок папироски, утешительно взглянул на вспотевшего от услышанного, но еще не испугавшегося Николая за возможные последствия такого откровения, и продолжил: - Товарищ отца поехал на разрешение конфликта с Румынами на границе, скоро будет ехать назад, я тебя с ним отправлю. Здесь становится совсем опасно! Он найдет тебе место для проявления героизма и там. Никаких возражений. Отец и меня спрашивал о желании перебраться в столицу, хотя знал, что я не соглашусь... А разговор наш забудь. Что бы не замышляли полководцы, нам воевать и добывать победу. Степан не приехал ни завтра, ни до двадцать второго. В половине первого ночи 22 июня 1941 года взорвались казармы пехотного полка и зенитного дивизиона, склады артснарядов и боекомплекты не поступивших еще для танкового полка новых танков Т34, отправленных по ошибке в Староконстантинов, где они и стояли на платформах; на многих автомашинах были прорезаны покрышки и пробиты радиаторы. Замки от орудий гаубичного и пушечного дивизионов, панорамы к ним были в помещении взорванного склада артиллерийского вооружения. Разлетавшимися осколками снарядов поубивало половину лошадей, погибли солдаты. Найденный еще живым дневальный по автопарку только и доложил: начпрод… с диверсантами-националистами. У ограды, недалеко от КТП лежал с зажатым в вытянутой руке пистолетом молоденький старший лейтенант Агафонов - командир минометной роты, русые волосы стали красными от запекающейся крови. В двадцати метрах дальше лежали неестественно изогнувшись в предсмертных судорогах два красноармейца. Документов при них не было. Выше кисти левой руки одного из них была наколка в виде трезубца. Оставшиеся в живых зенитчики и пехотинцы разгребали остатки стен казарм, относили к лазарету тела погибших, заливали водой еще тлевшие бревна, перебирали стрелковое оружие, сортируя по пригодности. По территории городка бегали от беспомощности принять правильное решение командиры разных рангов, остановить эту никому не нужную беготню не было кому: командир дивизии, его первый заместитель накануне выехали на рекогносцировку в летние лагеря, в которые дивизия через два дня готова была выступить. Рекогносцировку почему-то решили проводить с женами и детьми. А дивизионный комиссар был в госпитале с тяжелым пищевым отравлением: он как всегда накануне пообедал в солдатской столовой вместе с солдатами в стремлении быть ближе к людям, но отравился он один. Командиры двух стрелковых полков накануне были отправлены на переподготовку в академию. Командование на себя принял комиссар артполка. Построенные на плацу офицеры и младший командный состав услышали приказ: командование гарнизоном принимаю на себя, раненых погрузить на гужевой транспорт и после оказания медпомощи отправить в сторону Проскурова, стрелковым полкам укомплектоваться по штатам военного времени за счет призванных из резерва и доложить мне через полчаса о формированиях, зенитному дивизиону два огневых взвода рассредоточить для обороны с направлений Юг, Запад, Север, орудия приготовить для стрельбы прямой наводкой, расчеты укомплектовать за счет личного состава артполка, для отражения воздушных налетов немедленно провести учебную стрельбу прямо из артпарка, усилить охрану гарнизона. Война, товарищи! До войны оставалось полтора часа! С рассветом, когда от западной границы покатился гул канонады, заканчивалась ускоренная переквалификация гаубичников и пушечников в зенитчиков. Новые расчеты гоняли стволы зениток за макетиками самолетов, подвешенных на тросах в артпарке, определяли упреждение и установки взрывателя, щелкали спусковым механизмом. За этой спешной переквалификацией и застал их приближающийся рокот сотни самолетов. Раздалась команда: - К бою! Самолеты шли тяжело груженными, без прикрытия, низко, уверенными, что возможное сопротивление уже подавлено. Николай не стал выбирать себе головную машину: на нее может быть много охочих, а выцеливал самолет в третьем ряду, на борту которого виднелось вдоль всего самолета что-то наподобие надписи или полосы. В прицеле бомбардировщик был один к одному как самолетик на тросике. Приняв команду: "По врагу пролетариата - Огонь!", Николай упредил три фигуры и выстрелил подряд четыре снаряда. Последний еще был в канале ствола, а первый прямым попаданием снес всю носовую часть бомбардировщика. Самолет не загорелся, а кувыркнулся, и хаотично вращаясь, врезался в землю. От его взрыва колыхнулась вся территория военного городка, вытряхнув страх из сознания солдат, подавленных армадой немецкого воздушного флота, летевшего бомбить Киев, через несколько минут уже без восьми сбитых самолетов. Еще звенели от последних выстрелов вдогонку стволы зениток, как неизвестно откуда появился заместитель командира дивизии. Тыловик, размахивая пистолетом он орал: - Перестреляю, сгною, провокаторы, кто позволил, всех арестую!.. Наперерез "замкомдубу" - как называли его за глаза солдаты - выбежал комиссар артполка, выбил из руки пистолет и скомандовал: - Лежать! Предатель, дезертир! Пять красноармейцев, ко мне! На помощь признанному командиром бросилось в пять раз больше. А Иван Приведа из села Вахновцы, приписанный к зенитному полку по мобплану и проходящий в нем плановую переподготовку, понял приказ командира буквально и вклеил в ухо зампотылу так, что второй раз приказ "лежать!" повторять не потребовалось... - Я направлялся к вам, зенитчики, поздравить с первой победой. Молодцы! Долго говорить не буду. Через несколько минут нас будут уничтожать, поэтому требую немедленно передислоцировать дивизион в рощу, рассредоточить, замаскировать и быть готовыми отразить новые атаки врага. * * * Похоронив убитых при налете авиации, Ефросинья нанесла на сохранившуюся карту комбата место погребения, записав на ней все сорок шесть фамилий погибших. Николай продолжал мастерить с саперами ловушку, протягивая провода и приспосабливая снятые с тракторов магнето. Заряды они замаскировал в наваленных вдоль дороги снарядах, бочках и разном хламе. В этом им помогали все больше добровольцев. Немцы обязательно должны форсировать речку только в этом месте: километром выше - заболоченная пойма реки до самых полесских болот, ниже - объединенные русла уходят в глубокий яр, промытый в начинающейся возвышенности. Бой западнее моста затихал, только изредка ненадолго усиливалась стрельба и уханье взрывов снарядов. Под вечер из перелеска в сторону моста помчались несколько армейских повозок, за ними показалась полуторка, которая поднятой пылью заслоняла появившиеся из леса на большаке танки немцев. Послав несколько снарядов вдогонку полуторке, колона танков и автомашин остановилась. В бинокль Николай видел собравшихся в голове колонны немецких командиров, чистеньких и уверенных в себе. Когда повозки достигли берега, оставшиеся на переправе солдаты помогли перегрузить раненых и начали их переправу на левый берег, так же на плотиках переправили и еще живых солдат с автомашины. - Всем отправиться на левый берег! - скомандовал Николай. На левый берег были перетянуты и провода от подрывных зарядов у снарядных ящиков в кюветах по обе стороны дороги. Когда колонна немцев начала движение, Николай переплыл реку и залег рядом с сапером в камышах. Из осторожности, танкисты за несколько сот метров до переправы сделали десяток выстрелов из танковых пушек по оставленным на берегу автомашинам и повозкам и, медленно продвинувшись вперед, колонна остановилась в пятидесяти метрах от моста. Из головного танка выбрался офицер в кожаном обмундировании, подбежал к мосту и поднял руку. К голове колонны стали собираться офицеры, они закуривали, смеялись, на башне головного танка солдат играл на губной гармошке. - Получайте подарочек! - И Николай взмахнул рукой саперу: крути, и закрутил привод магнето сам. От просевшей и вдруг вздыбившейся округи рухнул даже остаток моста, который с таким трудом и потерями пытались сохранить для выхода колонны генерала Кирпоноса и автомобилей с архивами и золотым запасом Госбанка из окружения. * * * После войны Николай выправил отставание в образовании, закончил Калининградское Гвардейское артиллерийское училище имени Красина, которое когда-то было Московским, а затем и академию. Воспитывал и обучал солдат и офицеров, оставался высоким мастером боевого искусства. Он жив и не по годам бодр. Сейчас посвятил себя живописи. Рисует природу. Ефросиния, уже Кошарюк, тоже прошла через все тяготы и лишения до конца войны, не единожды была ранена, но выживала. Почти в восемьдесят лет помогала спасти от пожара жилой дом. Погибла в огне.
|
В жизни каждого человека, если его положение в обществе не отягощено пороками, есть что-то, определяющее способность влиять на созидание, благо, обеспечение радости и счастливой жизни окружающим. И не обязательно для этого быть царем, главой государства, правителем… Именно в этой категории чаще встречаются люди деятельные, масштабные, но весьма недалекие по своим способностям создавать, а в силу болезненного рвения к эпохальному творчеству, сокрушающим сотворенное.
